Меню

Зарубежная лирика

Федерико Гарсиа Лорка

Гитара

Начинается
плач гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается
плач гитары.
О, не жди от неё
молчанья,
не проси у неё
молчанья!
Неустанно
гитара плачет,
как вода по каналам — плачет,
как ветра над снегами — плачет,
не моли её о молчанье!
Так плачет закат о рассвете,
так плачет стрела без цели,
так песок раскалённый плачет
о прохладной красе камелий.
Так прощается с жизнью птица
под угрозой змеиного жала.
О гитара,
бедная жертва
пяти проворных кинжалов!

Перевод М.Цветаевой

ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я

Я твое повторяю имя
по ночам во тьме молчаливой,
когда собираются звезды
к лунному водопою
и смутные листья дремлют,
свесившись над тропою.
И кажусь я себе в эту пору
пустотою из звуков и боли,
обезумевшими часами,
что о прошлом поют поневоле.

Я твое повторяю имя
этой ночью во тьме молчаливой,
и звучит оно так отдаленно,
как еще никогда не звучало.
Это имя дальше, чем звезды,
и печальней, чем дождь усталый.

Полюблю ли тебя я снова,
как любить я умел когда-то?
Разве сердце мое виновато?
И какою любовь моя станет,
когда белый туман растает?
Будет тихой и светлой?
Не знаю.
Если б мог по луне гадать я,
как ромашку, ее обрывая!

БАЛЛАДА МОРСКОЙ ВОДЫ

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы…

— Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

— Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

— Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

— Это вода, сеньор мой,
вода морская.

— Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

— Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

— Сердце, скажи мне, сердце, —
откуда горечь такая?

— Слишком горька, сеньор мой,
вода морская…

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

ПЕЙЗАЖ

Масличная равнина
распахивает веер,
запахивает веер.
Над порослью масличной
склонилось небо низко,
и льются темным ливнем
холодные светила.
На берегу канала
дрожат тростник и сумрак,
а третий — серый ветер.
Полным-полны маслины
тоскливых птичьих криков.
О, бедных пленниц стая!
Играет тьма ночная
их длинными хвостами.

ПОСТУПЬ СИГИРИЙИ

Бьется о смуглые плечи
бабочек черная стая.
Белые змеи тумана
след заметают.

И небо земное
над млечной землею.

Идет она пленницей ритма,
который настичь невозможно,
с тоскою в серебряном сердце,
с кинжалом в серебряных ножнах.

Куда ты несешь, сигирийя,
агонию певчего тела?
Какой ты луне завещала
печаль олеандров и мела?

И небо земное
над млечной землею.

СЕЛЕНЬЕ

На темени горном,
на темени голом —
часовня.
В жемчужные воды
столетние никнут
маслины.
Расходятся люди в плащах,
а на башне
вращается флюгер.
Вращается денно,
вращается нощно,
вращается вечно.

О, где-то затерянное селенье
в моей Андалузии
слезной…

ПЕРЕКРЕСТОК

Восточный ветер.
Фонарь и дождь.
И прямо в сердце
нож.
Улица —
дрожь
натянутого
провода,
дрожь
огромного овода.
Со всех сторон,
куда ни пойдешь,
прямо в сердце —
нож.

ЗАРЯ

Колоколам Кордовы
зорька рада.
В колокола звонкие
бей, Гранада.

Колокола слушают из тумана
андалузские девушки
утром рано
и встречают рассветные перезвоны,
запевая заветные
песни-стоны.

Все девчонки Испании
с тонкой ножкой,
что на звездочки ранние
глядят в окошко
и под шалями зыбкими в час прогулки
освещают улыбками
переулки.
Ах, колоколам Кордовы
зорька рада,
ах, в колокола звонкие
бей, Гранада!

ТАНЕЦ

В саду петенеры

В ночи сада,
выбеленной мелом,
пляшут шесть цыганок
в белом.

В ночи сада…
Розаны и маки
в их венках из крашеной
бумаги.

В ночи сада…
Будто пламя свечек,
сумрак обжигают
зубы-жемчуг.
В ночи сада,
за одной другая,
тени всходят, неба
достигая.

MEMENTO

Когда я мир покину,
с гитарой схороните
мой прах в песках равнины.

Когда я мир покину
среди росистой мяты,
у рощи апельсинной.

Пусть мое сердце станет
флюгаркой на ветру,
когда я мир покину.

Когда умру…

КВАРТАЛ КОРДОВЫ

Ночь как вода в запруде.
За четырьмя стенами
от звезд схоронились люди.
У девушки мертвой,
девушки в белом платье,
алая роза зарылась
в темные пряди.
Плачут за окнами
три соловьиных пары.

И вторит мужскому вздоху
открытая грудь гитары.

Деревце, деревцо
к засухе зацвело.

Девушка к роще масличной
шла вечереюшим полем,
и обнимал ее ветер,
ветреный друг колоколен.

На андалузских лошадках
ехало четверо конных,
пыль оседала на куртках,
на голубых и зеленых.
«Едем, красавица, в Кордову!»
Девушка им ни слова.

Три молодых матадора
с горного шли перевала,
шелк отливал апельсином,
сталь серебром отливала.
«Едем, красотка, в Севилью!»
Девушка им ни слова.

Когда опустился вечер,
лиловою мглой омытый,
юноша вынес из сада
розы и лунные мирты.
«Радость, идем в Гранаду!»
И снова в ответ ни слова.

Осталась девушка в поле
срывать оливки в тумане,
и ветер серые руки
сомкнул на девичьем стане.

Деревце, деревцо
к засухе зацвело.

СЕРЕНАДА

При луне у речной долины
полночь влагу в себя вбирает,
и на лунной груди Лолиты
от любви цветы умирают.

От любви цветы умирают.

Ночь нагая поет в долине
на мостах, летящих над мартом.
Осыпает себя Лолита
и волнами, и нежным нардом.

От любви цветы умирают.

Эта ночь серебра и аниса
сверкает на крышах голых.
Серебро зеркал и водопадов,
анис твоих бедер белых.

От любви цветы умирают.

СХВАТКА

В токе враждующей крови
над котловиной лесною
нож альбасетской работы
засеребрился блесною.
Отблеском карты атласной
луч беспощадно и скупо
высветил профили конных
и лошадиные крупы.
Заголосили старухи
в гулких деревьях сьерры.
Бык застарелой распри
ринулся на барьеры.
Черные ангелы носят
воду, платки и светильни.
Тени ножей альбасетских
черные крылья скрестили.
Под гору катится мертвый
Хуан Антонио Монтилья.
В лиловых ирисах тело,
над левой бровью — гвоздика.
И крест огня осеняет
дорогу смертного крика.

Судья с отрядом жандармов
идет масличной долиной.
А кровь змеится и стонет
немою песней змеиной.
— Так повелось, сеньоры,
с первого дня творенья.
В Риме троих недочтутся
и четверых в Карфагене.

Полная бреда смоковниц
и отголосков каленых,
заря без памяти пала
к ногам израненных конных.
И ангел черней печали
тела окропил росою.
Ангел с оливковым сердцем
и смоляною косою.

СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ РОМАНС

Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
Далекий парусник в море,
далекий конь в перелеске.
Ночами, по грудь в тумане,
она у перил сидела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Любовь моя, цвет зеленый.
Лишь месяц цыганский выйдет,
весь мир с нее глаз не сводит —
и только она не видит.

Любовь моя, цвет зеленый.
Смолистая тень густеет.
Серебряный иней звездный
дорогу рассвету стелет.
Смоковница чистит ветер
наждачной своей листвою.
Гора одичалой кошкой
встает, ощетиня хвою.
Но кто придет? И откуда?
Навеки все опустело —
и снится горькое море
ее зеленому телу.

— Земляк, я отдать согласен
коня за ее изголовье,
за зеркало нож с насечкой
ц сбрую за эту кровлю.
Земляк, я из дальней Кабры
иду, истекая кровью.
— Будь воля на то моя,
была бы и речь недолгой.
Да я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Земляк, подостойней встретить
хотел бы я час мой смертный —
на простынях голландских
и на кровати медной.
Не видишь ты эту рану
от горла и до ключицы?
— Все кровью пропахло, парень,
и кровью твоей сочится,
а грудь твоя в темных розах
и смертной полна истомой.
Но я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Так дай хотя бы подняться
к высоким этим перилам!
О дайте, дайте подняться
к зеленым этим перилам,
к перилам лунного света
над гулом моря унылым!

И поднялись они оба
к этим перилам зеленым.
И след остался кровавый.
И был от слез он соленым.
Фонарики тусклой жестью
блестели в рассветной рани.
И сотней стеклянных бубнов
был утренний сон изранен.

Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
И вот уже два цыгана
стоят у перил железных.
Полынью, мятой и желчью
дохнуло с дальнего кряжа.
— Где же, земляк, она, — где же
горькая девушка наша?
Столько ночей дожидалась!
Столько ночей серебрило
темные косы, и тело,
и ледяные перила!

С зеленого дна бассейна,
качаясь, она глядела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Баюкала зыбь цыганку,
ц льдинка луны блестела.

И ночь была задушевной,
как тихий двор голубиный,
когда патруль полупьяный
вбежал, сорвав карабины…
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
Далекий парусник в море,
далекий конь в перелеске.

НЕВЕРНАЯ ЖЕНА

И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал — она невинна…

То было ночью Сант-Яго,
и, словно сговору рады,
в округе огни погасли
и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов.
А юбки, шурша крахмалом,
в ушах у меня дрожали,
как шелковые завесы,
раскромсанные ножами.
Врастая в безлунный сумрак,
ворчали деревья глухо,
и дальним собачьим лаем
за нами гналась округа…

За голубой ежевикой
у тростникового плеса
я в белый песок впечатал
ее смоляные косы.
Я сдернул шелковый галстук.
Она наряд разбросала.
Я снял ремень с кобурою,
она — четыре корсажа.
Ее жасминная кожа
светилась жемчугом теплым,
нежнее лунного света,
когда скользит он по стеклам.
А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.
И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица…

Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало,
и я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер.

Я вел себя так, как должно,
цыган до смертного часа.
Я дал ей ларец на память
и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи
у края речной долины,-
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.

НА СЕВИЛЬСКОЙ ДОРОГЕ

Антоньо Торрес Эредья,
Камборьо сын горделивый,
в Севилью смотреть корриду
шагает с веткою ивы.
Смуглее луны зеленой,
шагает, высок и тонок.
Блестят над глазами кольца
его кудрей вороненых.
Лимонов на полдороге
нарезал он в час привала
и долго бросал их в воду,
пока золотой не стала.
И где-то на полдороге,
под тополем на излуке,
ему впятером жандармы
назад заломили руки.

Медленно день уходит
поступью матадора
и плавным плащом заката
обводит моря и долы.
Тревожно чуют оливы
вечерний бег Козерога,
а конный ветер несется
в туман свинцовых отрогов.
Антоньо Торрес Эредья,
Камборьо сын горделивый,
среди пяти треуголок
шагает без ветки ивы…

Антоньо! И это ты?
Да будь ты цыган на деле,
здесь пять бы ручьев багряных,
стекая с ножа, запели!
И ты еще сын Камборьо?
Подкинут ты в колыбели!
Один на один со смертью,
бывало, в горах сходились.

Да вывелись те цыгане!
И пылью ножи покрылись…

Открылся засов тюремный,
едва только девять било.
А пятеро конвоиров
вином подкрепили силы.

Закрылся засов тюремный,
едва только девять било…
А небо в ночи сверкало,
как круп вороной кобылы!

РОМАНС ОБ ИСПАНСКОЙ ЖАНДАРМЕРИИ

Их копи черньш-черны,
и черен их шаг печатный.
На крыльях плащей чернильных
блестят восковые пятна.
Надежен свинцовый череп —
заплакать жандарм не может;
въезжают, стянув ремнями
сердца из лаковой кожи.
Нолуночны и горбаты,
несут они за плечами
песчаные смерчи страха,
клейкую мглу молчанья.
От них никуда не деться —
скачут, тая в глубинах
тусклые зодиаки
призрачных карабинов.

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь увешан.
Желтеют луна и тыква,
играет настой черешен.
И кто увидал однажды —
забудет тебя едва ли,
город имбирных башен,
мускуса и печали!

Ночи, колдующей ночи
синие сумерки пали.
В маленьких кузнях цыгане
солнца и стрелы ковали.
Плакал у каждой двери
израненный конь буланый.
В Хересе-де-ла-Фронтера
петух запевал стеклянный.
А ветер, горячий и голый,
крался, таясь у обочин,
в сумрак, серебряный сумрак
ночи, колдующей ночи.

Иосиф с девой Марией
к цыганам спешат в печали —
она свои кастаньеты
на полпути потеряли.
Мария в бусах миндальных,
как дочь алькальда, нарядна;
плывет воскресное платье,
блестя фольгой шоколадной.
Иосиф машет рукою,
откинув плащ златотканый,
а следом — Педро Домек
и три восточных султана.
На кровле грезящий месяц
дремотным аистом замер.
Взлетели огни и флаги
над сонными флюгерами.
В глубинах зеркал старинных
рыдают плясуньи-тени.
В Хересе-де-ла-Фронтера —
полуночь, роса и пенье.

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь украшен…
Гаси зеленые окна —
все ближе черные стражи!
Забыть ли тебя, мой город!
В тоске о морской прохладе
ты спишь, разметав по камню
не знавшие гребня пряди…

Они въезжают попарно —
а город поет и пляшет.
Бессмертников мертвый шорох
врывается в патронташи.
Они въезжают попарно,
спеша, как черные вести.
И связками шпор звенящих
мерещатся им созвездья.

А город, чуждый тревогам,
тасует двери предместий…
Верхами сорок жандармов
въезжают в говор и песни.
Часы застыли на башне
под зорким оком жандармским.
Столетний коньяк в бутылках
прикинулся льдом январским.
Застигнутый криком флюгер
забился, слетая с петель.
Зарубленный свистом сабель,
упал под копыта ветер.

Снуют старухи цыганки
в ущельях мрака и света,
мелькают сонные пряди,
мерцают медью монеты.
А крылья плащей зловещих
вдогонку летят тенями,
и ножницы черных вихрей
смыкаются за конями…

У Вифлеемских ворот
сгрудились люди и кони.
Над мертвой простер Иосиф
израненные ладони.
А ночь полна карабинов,
и воздух рвется струною.
Детей пречистая дева
врачует звездной слюною.
И снова скачут жандармы,
кострами ночь засевая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
У юной Росы Камборьо
клинком отрублены груди,
они на отчем пороге
стоят на бронзовом блюде.
Плясуньи, развеяв косы,
бегут, как от волчьей стаи,
и розы пороховые
взрываются, расцветая…
Когда же пластами пашни
легла черепица кровель,
заря, склонясь, осенила
холодный каменный профиль…

О мой цыганский город!
Прочь жандармерия скачет
черным туннелем молчанья,
а ты — пожаром охвачен.
Забыть ли тебя, мой город!
В глазах у меня отныне
пусть ищут твой дальний отсвет.
Игру луны и пустыни.

МАЛЕНЬКИЙ ВЕНСКИЙ ВАЛЬС

Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки,
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы…
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке…
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине
и танцующих красит синим
и на слезы наводит глянец.
А над городом — тени пьяниц…
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, мое чудо,
я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, —
старой Венгрии звезды пастушьи
и ягнята и лилии льда…
О, возьми этот вальс,
этот вальс «Я люблю навсегда».

Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальною данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью —
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.

БАЛЛАДА МОРСКОЙ ВОДЫ

Море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы…

— Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою?

— Торгую водой, сеньор мой,
водой морскою.

— Юноша с темной кровью,
что в ней шумит не смолкая?

— Это вода, сеньор мой,
вода морская.

— Мать, отчего твои слезы
льются соленой рекою?

— Плачу водой, сеньор мой,
водой морскою.

— Сердце, скажи мне, сердце,-
откуда горечь такая?

— Слишком горька, сеньор мой,
вода морская…

А море смеется
у края лагуны.
Пенные зубы,
лазурные губы.

Перевод Гелескула

ТИШИНА

Слушай, сын, тишину —
эту мертвую зыбь тишины,
где идут отголоски ко дну.
Тишину,
где немеют сердца,
где не смеют
поднять лица.

Перевод А.Гелескула

Евген Маланюк

в переводах Ирины Стырти

МOНОМАХУ
Ты не знал, мой предобрый княже, 
Что завет твой проглотит огонь, 
А колонию бывшую нашу 
Разопрет так монгольський гной. 

Ты не ведал, как много яда 
В этом слове мерянском «москва», 
А иначе бы — как беспощадно 
Прозвенели б твои слова.

До хазарских низин, до корня 
Ты б прожег византийскую Русь, 
Все, что стало позором черным — 
Все, чем проклятым я остаюсь.

                               *** 
«Et bercée aux lueurs d»un vague crépuscule, 
Le pole attire â lui sa fidèle cité.»
                   
Ф. Тютчев* 

Что Петроград и Ленинград, что имя — 
Хоть новое — тому, что стало гной? 
Из пустоты рождаются пустыми, 
Очистит оскверненное огонь. 

Пусть мертвой силой северного ветра 
Державы создан ледяной дворец, 
Но все растопит огненная жертва 
И скверна дымом станет наконец. 

Да, только дым угарным едким чадом 
Перед курносым богом тундр и пург… 
Вот: светлый Юрий над убитым гадом, 
Над тем, что называлось Петербург.

РОДИНЕ 

До Тебя как протоптать мне тропы? 
Цель искать, когда в тумане даль? 
И прожжет ли синий жар Европы 
Азиатский золотой лишай? 

Вот молчишь, непонята и странна, 
Как октябрь прозрачный, нежива, — 
Что ж Тебе — проклятье иль осанна? 
Умерли и звуки и слова. 

Ширь просторов в язвах позолоты 
Растянулась плоскостью полей, 
Только редко — Твой единый готик — 
Жертвенники строгих тополей, 

В беcпредельность вписывая меру, 
Метят безнадежный этот край, 
Что, открытый грозовому ветру, 
Грустно верит в свой грядущий рай.

СЫН СПРАШИВАЕТ… 

Сын спрашивает: как дойти? где путь? 
И просит рисовать опять все то же: 
Ветряк и тополя, что у дорог растут, 
И речку, что на ленту так похожа, 

Над хатой солнце, небо посиней, 
И садик с вишнями … 
                    Сынок, сыночек, 
Как объяснить, что путь тот — месть и гнев, 
Идешь в незнанное, где смерть пророчит. 

Пусть наше сердце хрупко, словно мак, 
Послушны, чутки нервы, как бандура… 
И все же: лишь варяг и лишь козак — 
Литой кулак, тугая выя тура. 

И все ж из сердца нужно вылить мед, 
И влить огонь железный в сердце трижды, 
Ведь тьма стеной. И черный ветер бьет 
На том пути к забытой праотчизне. 
20.9.1940

МОЛИТВА

Создай меня бичем Твоим, 
Ударом, выстрелом, набоем, — 
Чтоб плыл хотя бы черный дым 
Над веком, скованным бедою. 

Бесстыжие глаза пусть ест 
Тем, что живут без слез и чести, 
Кому любовь и злость — Бог весть! — 
Лишь оставаться бы на месте. 

Кто все решал молчать пока, 
Укрыться за Мазепу, Круты, 
Когда грозою шли века 
Над полем ядовитой руты. 

Твоим бичом меня создай, 
Чтобы хлестать пустые души, 
Чтоб расшатать и вновь порушить 
Смертельной дикости алтарь!

ВЛАСТЬ 

Она вырастает — как буря, как шквал, 
Спадает — мечом и пожаром; 
Стеной отразит нападений запал; 
Подвергнет невидимым чарам. 

Она, как объятья влюбленных, жарка, 
Как страсти дыхание, жгуча; 
Державная крепится ею рука: 
Смотри, под вершиною — круча! 

Но шаг к расслабленью она не простит: 
Лишь миг передышка и слабость — 
И сердце уже пустотою гремит, 
И нервы срывает усталость. 

Волну на волну же! — удар на удар! 
Нет разницы — солнце иль тучи. 
Ведь власть это — сердце. В ней доля и дар, 
И сласть… и расчет неминучий.
20.VI. 1941

Перевод с украинского Владимира Сорочкина

                            1

Всегда — наперекор, судьбе подставив плечи, 
Всегда один, вокруг — музыка и простор. 
Так, без отца, без вех, без стежки, без предтечи, 
Так — напрямик — туда, где твой зажжен костер.

Все слышать. Всем пылать. Быть всеединой болью, 
Тем криком, что горит в кровавом спазме уст, 
И знать, что предстоит — забвение, безволье, 
И памятью веков — костей народных хруст.

                        2

Так, позабыв про степь хмельную, 
Что пахнет горькою травой, 
Перепишу судьбу немую 
На дикий камень вековой.

Запечатлю нетленный образ 
На сером цоколе времен, 
И мудрость выглянет, как кобра, 
Сквозь грани слов и пыль имен.

Она все слышит, чует, знает, 
Она предвидит каждый шаг, 
И сноп огня глаза сжигает, 
И не смолкает шум в ушах.

Под этот взгляд забуду сроки 
И не найду свои следы,
И только вижу — камни, строки,
И только слышу — шум беды.

…Боюсь, что даже не замечу,
Как жизнь окончится моя, 
И поплыву один навстречу 
Потемкам сгинувшего дня.

                  3

Жажду чашу испить до края. 
Горше горького мёд беды. 
Так нещадно, так ярко сгораю, — 
Только видишь ли это Ты?

Ветер всё, что давно забыто, 
Прорыдает, как зверь в простор. 
(Там надолго поникло жито, 
Там поветрием черным — мор.)

Ты одна — так легко и просто 
Заставляешь гореть меня. 
Я — кровавых дорог апостол 
В вечереющей сини дня.

Книга «Стилет и стилос» (1925)

              * * *

Навеки мы разжали руки. 
Пустыня далью пролегла. 
Ветрами вечными разлуки, 
Степями морока и зла.

То стылый день, то сумрак вешний. 
Сады успели отцвести. 
И с каждым разом крик «воскресни!» 
Труднее мне произнести.

Не возродить теперь словами 
Пустую и слепую твердь. 
И перед нами, и за нами 
Лежит молчание и смерть.

Книга «Земля и железо» (1930)

A.D.MCMXXXIII

И ни сабли, и ни ножа 
Не скрестить в завершающей сече! 
Точно камень, мертва душа, 
Стало черным пустое сердце.

Нет уже хуторов и держав, 
Только трупы во ржи, только трупы, 
Да от хрипа кровавая ржа 
Покрывает сведенные губы.

Может, скажешь: взойдет? прорастет? 
Между ребрами хат, по дорогам 
Диким зелием степь восстает, 
И хохочет над небом и Богом.

Диким древним монгольским вытьем 
Огласился простор небосвода, 
И рассеялось пеплом житье 
Под степными огнями свободы.

Только солнце из-за облаков 
Полыхает — пустое, чумное, 
Освещая бессилье немое 
Беспробудных веков.

1933
Из «Черной Эллады»

Памяти Петлюры

                        1

Уходили — за верстами версты, 
За плечами хрипел Батый. 
Серебрилась земли короста 
От промерзшей насквозь воды.

Сизой далью — чужая воля — 
Завораживала седоков, 
И мороз на теле Подолья 
Сохранял письмена подков.

                        2

Обнажались — постыдно и страшно — 
Горе, нищенство и порок… 
Почему ж от бесплодной пашни 
Отвернулся тогда пророк?

Почему не метнул десницей — 
Белой молнией — благодать, 
Запечатывая зеницы, 
Чтоб о прошлом не вспоминать?..

И вникая в созвучья земные, 
Лишь отбой отыграл трубач,
Еле сдерживала Мария 
Свой безудержный женский плач.

25.05.1926

                         3

Дня простуженная прохлада 
Заслонилась туманной мглой, 
И эпоха огня и чада 
Пролетит сквозь нее стрелой.

Зори вслед нам огнем пылали, 
За верстой унося версту, 
И горбато тянулись дали 
От креста и опять — к кресту.

И зиял горизонт, как яма, 
И гудели ветра в ушах 
Над оставленными полями, 
Где гремел наш железный шаг.

26.05.1926

Посвященные строфы

                 1

Грохочет время, не смолкая, 
Сквозь прах, горение и гром. 
Лишь ты волынской Навсикаей — 
На Икве, в свете золотом, 
Лишь ты опять приходишь тенью,
Как мрамор Аттики ясна, 
И все вокруг тебя — цветенье — 
Эллада, солнце и весна.

                  2

Так Одиссею, что испил до дна 
Чужбины горечь пополам с бедою, 
Открылся остров сладкою мечтою, 
Чтоб стать мгновеньем призрачного сна,

Где разливалась светом вышина 
И ветер доносил игру прибоя. 
Он был разбужен шумною толпою — 
В кругу подруг к нему пришла она.

Как ослепленный, взгляд мгновенно замер. 
Все было так, как будто мертвый мрамор 
Вдруг ожил, чтоб пред ним упали ниц!

И жилки жизнью в нем зарозовели, 
И запылали щеки, и зардели 
Горячие уста и дым ресниц.

                    3

Вы замужем уже, я это знаю. 
Уже лежат морщинки на челе. 
Я снова слишком часто вспоминаю 
День на волынской солнечной земле.

Потоки Иквы в шуме водопада, 
И смуглость тел, и зыбкие следы
На берегу, и Вac — полунаяду, 
Что, плавая, вздымает пыль воды.

17.07.1940

Существенное

Возводит жизнь свой купол островерхий. 
Для всех поступков — очередь своя. 
Как вихрь, как грань, как вечный бег энергий, 
Продляются мгновенья бытия.

Сквозь готику сияет небо снова, 
Цемент связует силу камня вновь. 
И все-таки вначале было — Слово! 
И все-таки начальный дух — Любовь!

И в сердце, и в коллекторах моторов 
Пульсирует, искрится вечный мост — 
От хаоса до солнечных просторов, 
От атома до самых синих звезд.

15.10.1928. Книга «Власть» (1951)

Олэна Телига

                      Возвращение

Мы тронем в путь в осенний день прозрачный,
Хотя конец дороги нам неведом.
Тяжелый труд, но стоит ли о мрачном,
Когда как приз нам впереди – победа!

И то, о чем мечталось год от года,
Все станет явью, сбудется, воскреснет.
Какое счастье встретиться с природой,
С кустом и камнем, с материнской песней.

Подумать только: наши люди, села.
А завтра нас, проснувшись, город встретит.
Искристый воздух гомоном веселым,
Дождем и солнцем нам разбавит ветер.

Но вдруг печалью, болью сердце стиснет,
Остудит мозг купелью ледяною.
Все новое и мать у старой вишни
Уже не повстречается со мною.

И настороженно душа замрет в испуге,
Чтоб отделить чужое от родного.
Заметить, разное отметить друг о друге
И осудить бессмысленно и строго. 

Пусть сильной болью сердце защемило
И к горлу ком стремится  от чего то
Пусть в песне той, в которой сердцу мило 
Вдруг зазвенит несвойственная нота.

Все будет, знаю, горечь и обида.
Но милый край не может быть чужбиной.
Нам нужно искренно, не подавая вида
Пройти все перекаты и глубины.

И все, что долго за чертой лежало,
Вброд перейдя стремительные воды,
Все то, что нам всегда принадлежало,
Возьмем, вернувшись к своему народу. 

     Неповторимый праздник

Горячий день, и в поле рожь созрела,
И налились, отяжелели гроздья.
Еще непознанный огнем души и тела,
Сомненья раннего или догадки поздней.
Что это будет? Случай, вихрь экстаза?
Прикосновенье смерти на минуту?
Душа нальется терпким соком сразу
Заваренной полыни с медом круто.
И сердце, празднуя, влюбляясь в мир зеленый,
Забыв параграфы немыслимого бденья,
Взбираясь вверх по неприступным склонам,
Почувствует вдруг первый миг паденья.

                    Жизнь
Василию Куриленко

Зловещий грохот дней в горячем вихре боя.
И ужасы ночей, и ты в конце пути.
Жизнь предала тебя, мир брезгует тобою.
Но ты не торопись. Прости их всех, прости!
Снег, праздник, торжество? Все то, что в жизни свято?
В саду цвели цветы? Сейчас или давно?
Зачем нам это все, когда душа распята,
Когда твои мечты заиливает дно?
Но ты борись, держись. Отчаиваться глупо.
Ведь тяга к жизни, знай,  у нас у всех в крови.
Ты встретишь и мечту, и неба синий купол,
Надежду и любовь. Прошу тебя, живи!
Свет, чистый яркий снег, цветы – все в Божьей власти.
Поверь мне: все пройдет, придет еще весна.
Ты так захочешь жить, ты так захочешь счастья,
Понять и исчерпать и выпить все до дна!

  Письмо
 А. Мосендзу

Ты б удивился. Дождь и ночь –
А у меня открыты окна.
И сердцу некому помочь,
Душе, которая промокла.

Холодный, трезвый, гордый ты.
Без волн, без вихрей, без прибоя.
Как мне писать, комкать листы
И быть в письме самой собою?

Так далеко твоя мечта,
Неразличима за туманом,
Что ощутима пустота
Бредущих мыслей караваном.

А у моей души волна
Бушует по моим законам.
И сердца тонкая струна
Звучит высоким перезвоном.

И дней моих беспечный бег
В азартной суете погони
Вобрал весь мир. Цветы и снег,
Все сразу для меня в ладони.

Стал смыслом в странствии моем,
Бросая сердце в омут, в высь ли,
За недоступный окаем
Моих невоплощенных мыслей.

Бывает так: души река
В плену глубин и перекатов
Услышит звон издалека
И мчит по плоскости покатой.

И мысль кружит на рубеже
Трясин, где можно провалиться.
И безразличны ей уже
Потухшие глаза и лица.

В закатной солнечной пыли,
Свободная, в тунике тонкой,
Она летит на край земли
Горячей рыжей амазонкой.

И я на кромке острия
Кричу, вибрирую, поскольку
Смешались Солнце, свет и я.
Тебе ж закат – закат и только.

Не жду я ночи никогда,
Но, если ночь придет сегодня,
Приму, смиренная, тогда
Удар и милости Господни.

Нельзя остановить удар.
Но милость я прошу заранее.
Пусть Бог пошлет мне этот дар:
Смерть, а не просто умирание.

И в серость неспокойных дней,
Пройдя заманчивые двери,
Иду не свет своих огней
К мечте, в которую я верю.

Когда сквозь шторм, на верх горы,
Взойду по каменным ступеням,
Корабль мой отплывет в миры,
Межзвездный путь кормою вспенив. 

                   ***

Неведомы начало и конец.
И мы не понимаем в полной мере,
Как жизнь вьюнком вплетается в венец
Из чистых вер и глупых суеверий.

Ведь день придет, ведь ночь навеки – ложь.
И так немыслимо правдива правда эта,
Что душу не бросает больше в дрожь
Нам холод ожидания рассвета.

Железной силе роковой удар
Бог нанесет и будет день тот светел.
И забушует вдруг в душе пожар
Из искорок, которых  спрятал пепел.

Неверный шаг – шагнул и рухнул ниц!
Как жаль, что в этом мире все непросто.
Без теплых слов, без трепета ресниц
Мы попрощались в шуме перекрестка.

Но я то знаю, есть еще места,
Где вдруг пересекаются дороги.
И жизнь начнется с чистого листа
Подарком удивительным от Бога.

                     Лето

Босиком бегу по теплым струям,
Там, где за межою степь лежит.
В день такой предаться поцелуям,
В день такой одним желаньем жить!
Пьяным солнцем тело налилося,
Радостно бушуя и крича.
И дрожат испуганно колосья,
Чуть касаясь моего плеча.
В сотах мозга золотом прозрачным,
Медом утомленным мысль кружит.
И не хочется о грустном думать, мрачном.
Хочется о счастье думать, жить!
И о том, что столько губ судьбою,
Искушеньем грешницу губя,
Не сумели заменить собою
Одного, любимого, тебя!

                          ***

Махнуть рукой и расплескать вино!
Пургою снежной, круговертью праха
Пробить стену и отыскать окно
В кромешности единогласных взмахов.
Чтоб из окна был виден светлый путь,
Чтоб им шагал упорный, смелый кто-то,
Чтоб навсегда, чтоб даже на чуть-чуть
Нам всколыхнуть стоячее болото!
И взглядом искренним из этого окна
Следить с неистовостью, с зоркостью орлиной,
Чтоб к звукам правильным неверная струна
Не домешала яду иль полыни.
Пусть он идет. Счастливого пути.
А я единую мечту свою лелею,
Что за меня сумеет он пройти
Сквозь все преграды, так, как я умею!

         Бессмертное

День догорает. Фонари,
Как будто траурные свечи,
Смешавшись с заревом зари,
Встречают светом тихий вечер.
И сумрак сгустками огней
Ворвался в мир единым фронтом.
И все настойчивей, сильней
Гранит границы горизонта.
Не потому ли, как во сне,
Мне показался в свете улиц,
Свет встречных глаз. И в тишине,
Они буквально распахнулись!
Но мне чужое ни к чему.
Уже свое не за горами.
Оно идет сквозь свет и тьму
Ко мне с бессмертными дарами.

                 Мужу

Не цветут на окне герани,
След мещанский под крышей тесной.
Мы все время стоим на грани,
Перед пропастью в неизвестность.

Мир вещей – нет глупее плена.
Нам не нужно мечтать о хрупком.
Потому среди льда и тлена
Мы способны на вихрь поступков.

Нам не нужен багаж привычек,
В неизменных оковах дома.
Может быть, закружив как спичек,
Время бросит нас в грохот грома.

И мой взгляд напряженный хочет
Видеть то, что душе достойно.
Молний свет в разноцветье ночи,
А не лунный пейзаж спокойный.

                           Мужчинам

Не нужно грозных фраз, решительных и острых.
В руке моей перо не заменить копьем.
Мы женщины, для вас любимые и сестры.
Душа наша родник, откуда все мы пьем.
И прелесть нежных слов не в громыханьи стали.
Пусть ласки и добра серебряная трель
Разрушит гром и дым, в котором вы предстали.
Пусть будет ясен смысл и очевидной цель.
Еще не рассвело,  и пушки спят немые.
Но вы уже в пути, и мы в последний раз
Все отдаем, что есть, все помыслы живые,
Любовь, тепло и боль. Все ваше, все для вас!
И вы, смелее. Смерть не будет вам преградой.
Мы — ваше естество, мы — ваша чистота.
Мы – та земля, что вас принять и видеть рада,
Целуя скорбно в лоб и с радостью в уста!

Современникам

«Не нужно слов. Пусть будет только дело.
Твори его, решительный и строгий.
Не путай душу и горенье тела.
Пожар эмоций нас не должен трогать.»
Но у меня всегда в святом союзе
Душа и тело, счастье с острой болью.
Вдруг боль звенит, зато когда смеюсь я,
То смех мой рвется родником на волю.
Слов не считаю, отдаю всю нежность.
Откуда смелость, ну скажи, на милость!
Сжигаю душу в круговерти снежной
И закаляю, чтоб она светилась.
И если ветры вдруг меня затронут,
То знаю точно: ни мольбы ни просьбы
Услышать между смехом или стоном
Ни одному врагу не удалось бы!